– Что вы, товарищ генерал, не смел просто… Здесь и Кроткий. Помните Михаила Кроткого?
– Как же! – Смирнов повернулся и увидел встающего Кроткого.
– Не постарел, истребитель, не постарел. Будто законсервировали тебя после войны… Приказываю сегодня вместе с Борисом зайти ко мне в гостиницу. – Он отпустил Романовского и обратился к притихшим командирам: – Простите нас за минутную слабость. Встреча однополчан… Я вот уже солдат в отставке, и много моих соколов перешло в Гражданский флот… Приступим к работе. Цель собрания – выяснить причины аварийности и хронического невыполнения государственного плана отрядом. Без вашей помощи ни одна комиссия даже самого высокого ранга не отыщет истинные корни создавшегося положения. Все, что есть у вас на душе, выкладывайте. Кто начнет?
Долго раскачивались командиры, отвыкшие «выметать сор из избы», но, когда разговорились, остановить их было трудно. Может быть, они не стали бы так откровенны и резки, если бы знали, что аппарат селектора, кем-то включенный, передаст все выступления в уши Терещенко, тихо сидящего в своем кабинете.
– Расскажу вроде бы о пустяке, – услышал Терещенко голос уже пятого командира и определил – это Романовский. – Не можем добиться укрепления щебнем или асфальтом дорожек к вертолетным и самолетным стоянкам. После дождя грунт размокает, и пилоты таскают пуды грязи на резиновых сапогах. Очищаем грязь палочками и лезем в кабину в скользкой мокрой обуви. А если на взлете соскользнет нога с педали? И соскальзывала! Вот микропричина к аварии. Если же такие недоработки, «пустячки» сложить… По плану же наотмашь бьет метеостанция. Где-то на Скандинавском полуострове зарождается циклон, и его туманы могут, понимаете, могут коснуться нашей области. Метеостанция дает нелетный прогноз. Сидим, смотрим на ясное небо. Часы идут, потом выясняется, что циклон не удостоил нас вниманием, да и вероятность ухудшения погоды была ничтожной… Командир отряда считает такие действия метеорологов стимулом к безопасности, а я считаю махровой перестраховкой, стимулом к бездеятельности, равнодушному отношению и к плану, и к пассажирам!
Терещенко поморщился, но аппарат не выключил. Он определил: начал выступать командир эскадрильи Ан-2.
– Сколько раз запаздывали или срывались рейсы из-за плохой уборки пилотских и пассажирских кабин. Бессчетное количество! Машины после полетов не драются, и бывают запахи хуже, чем в сортире! Извините! Пока дождешься мойки – а нам такое счастье выпадает редко, – вылезешь из расписания. Опоздал – пассажиры смотались, извините, на поезд. Вот пустой и шуруешь. Разве можно в таких условиях держать марку Аэрофлота? Во что упирается дело? Ищем так называемые внутренние резервы производства, сокращаем штаты. И в первую очередь мойщиц, уборщиц. А сколько ненужных «помов», «замов», «начей» прикармливается у нашего стола? Вот им бы в руки тряпку! Извините! А ведь и при них еще людишки клеются, деньги получают как техники, инженеры, а сами модельки для парада в закутках строгают. Извините. Начинаешь об этом понастырнее сигнализировать, получается против ветра, извините, и сам мокрый ходишь!
– Стоянки не оборудованы…
– Пора менять формы и методы морального поощрения. Мы должны понять, что только сочетание «рубля и сердца» даст должные результаты. Вот премируем мы людей деньгами, а как вручаем? Распишется товарищ в бухгалтерии – и все. Люди иной раз даже не знают, за что премия. Другого поощрят грамотой, подарком и вместо того, чтобы вручить торжественно при всем коллективе, сунут в руки во время работы, да еще с опозданием месяца на два. Человеку дорога публичная оценка каждого его большого успеха. Любому из нас приятна дельная всенародная похвала, и тогда работать хочется еще лучше! Этого не знает или не хочет знать только бюрократ – душевно черствый человек. Лес регулярно чистят от сухостоя, не пора ли подрезать сучки и у нас?
«Это инженер туда затесался!» – определил Терещенко, хотя в голосах уже трудно было разобраться.
* * *
Вечером Смирнов, Романовский и Кроткий сидели в номере гостиницы, пили чай, вспоминали военные годы. Тогда люди раскрывались быстрее, и точно можно было определить, на что способен человек. Дружба, унесенная с поля боя, оставалась до конца каленой, как штык, и редко ржавела.
– Дивные были человеки, – посасывая пустую трубку, говорил Смирнов. – Вот Иван Павлович Дроботов… В бою – зверь! А как едет в деревню, пайковый шоколад в карман сует, раздает сельским пацанам. А ведь летчиков строго наказывал, если они шоколадный допинг не использовали для боевой работы! Вечерами мы с ним часто сумерничали. Тосковал о сыне Иван. Мечтал передать ему, как он выражался, «формулу жизни». Да не судьба…
– Борис пытается найти семью майора, – сказал Кроткий.
Смирнов отложил трубку. Долго смотрел на Романовского, мигая тяжелыми веками.
– Я тоже искал. Жена Ивана погибла. Точно!.. Работала медсестрой в санбате 1854… Сохранилась могилка. А сын, как в воду канул…
– След оборвался здесь, в Саратове… – сказал Романовский.
– На плато Чатырдаг к Катюше ездил? – спросил его Смирнов. – Памятник я оформил как надо. Возил туда скульптора в позапрошлом году.
– В первый отпуск поеду, – тихо ответил Романовский.
Чай остыл.
– Почему не носите ордена?
Романовский и Кроткий переглянулись.
– Знаете, Василий Тимофеевич, Борису ведь не вернули ничего… – Кроткий расковыривал вилкой пирожное. – А я… не звучат ордена: в значки превратились, просто дефицитным товаром стали…
– Как цейлонский чай?
– Да не-е… Мода на простенькие колодки у военных.
– Модником ты стал, Михаил! Значки-и-и. Знаки мужества, доблести и… трудолюбия. Понимаю, на что ты намекаешь, я подчеркиваю: трудолюбия! Многих сейчас награждают за труд, и бывшие фронтовики среди них как бы затерялись. Но если бы встали из могил все награжденные за бой, если бы получили знаки доблести все достойные, ты бы увидел целые армии воинов-орденоносцев… – Смирнов положил руку на плечо Романовского. – Я ведь твою первую скромную «Звездочку» помню, Боря. В тот день вы ходили на Каланду…
– В тот день я родился вновь! – перебил Кроткий и обнял Романовского.
– Не кричи, пьян, что ли? Лапищами мне кости погнешь. Ну, отпусти же, прошу…
– Я? Пьян? – Кроткий задохнулся от негодования. – Да, пьянею, вспоминая бой над Каландой. «Сброс!» – крикнул я, и шесть снарядов, черные, как вот эти бутылки, пошли вниз! Склад похерили с ходу! Я не успел уйти…
– Стоп! – поднял руку Смирнов. – Спокойно… Те сутки были для нас не очень счастливыми, Михаил. Какой кровью…
